СТРЕТЧЕР: Добрый вечер, медлительная Сильвия; я рад, что здесь, опять, склоняюсь неумело перед тобой; что ты похорошела; что темные глаза твои горят, лучистого исполнены привета, прекрасные, как солнечная ночь, — когда б господь дозволил чудо это… СИЛЬВИЯ: Смеетесь вы… СТРЕТЧЕР: Смеяться я не прочь; но, Сильвия, смеяться я не смею перед святыней тихой чистоты… СИЛЬВИЯ: Мы с мая вас не видели… СТРЕТЧЕР: И ты скучала? СИЛЬВИЯ: Нет. Скучать я не умею: все божьи дни — души моей друзья, и нынешний — один из них… СТРЕТЧЕР: Мне мало… Ах, Сильвия, ты все ли понимала, когда вот здесь тебе молился я и вел с тобой глубокую беседу и объяснял, что на лето уеду, чтоб ты могла обдумать в тишине мои слова. Печально, при луне, уехал я. С тех пор тружусь, готовлю грядущее. В июне я торговлю открыл в недальнем Гровсей. Я теперь уж не бедняк… О, Сильвия, поверь, куплю тебе и кольца, и запястья, и гребешки… Уже в мешках моих немало тех яичек золотых, в которых спят — до срока — птицы счастья… СИЛЬВИЯ: Вы знаете, один мне человек На днях сказал: нет счастия на свете; им грезят только старики да дети; нет счастия, а есть безумный бег слепого, огневого исполина, и есть дешевый розовый покой двух карликов из воска. Середина отсутствует… СТРЕТЧЕР: